Статьи

Роман "Ведьменыш" - произведение неординарное. Он написан на стыке реалистического и фантастического жанров, причем так, словно бы автор никогда не читал книг об инопланетянах (а именно вокруг космических пришельцев раскручивается центральная интрига романа) и получал информацию об НЛО из других, более достоверных источников. Современный фольклор предоставил Олегу Шишкину ценный материал для художественного текста - и там, где обычно возникает литература для того, чтобы убить время в метро, у автора "Ведьменыша" получилась литература, за которую дают премии. Олег согласился дать нам небольшое интервью.


Ф: Чем обусловлен твой интерес к уфологии?

ОШ: В данном случае речь идет об уфологии как части городской мифологии и фольклора. Мне показалось, что сегодня есть смысл вернуться к народному творчеству. Моду на такое обращение ввели когда-то немецкие романтики, такие, скажем, как братья Гримм, Тик или более манерный Гауф.
У нас она сильно повлияла на Гоголя, и в его первых рассказах из Малороссии можно почувствовать именно немецкое модное тогда влияние.
Сегодня для меня такой подход актуален. Я посвятил современному фольклору целый роман.
Уфология – это цельная эстетическая система, и как система сложившаяся она способна давать четкие ответы на четко поставленные вопросы. Этим она меня и привлекла.
Сюжет выстраивался по определенным каноническим правилам. В центре повествования четыре героя – они олицетворяют четыре стихии, четыре разных знака судьбы.
Сам тон рассказа может меняться, и даже авторская интонация меняется, создавая некую полифонию, темы каждого персонажа выделялись особыми мотивами.
Кроме того было важно начать повествование с Аркаима как места современного и мифологемного.
Если же в целом смотреть на роман, то, несмотря на обилие уфологического антуража, сюжет строился по канону дорожной истории вокруг потенциальной любви. Но дорожную историю обрамляют тема бабушки – апокалипсическая тема и тема полковника Шершня – тема конспирологическая. Они легко совмещаются, и этот синтез и позволяет двигать сюжет.
Благодаря уфологии мы имеем возможность понять страхи горожанина, его боязнь футуристического нашествия, страх мира, в котором он вторичен, а главным полюсом зла является анонимный пришелец-чужак, враждебный, всесильный, почти неуязвимый и техно-вооруженный. Мне не очень нравится, что книгу считают фантастической, ведь помимо гуманоидов в ней присутствуют и магические силы, и произвол судьбы. И хотя фантастическое - важный элемент повествования, главное все же хаотичность и непредсказуемость бытия, его уязвимость перед космосом в высшем смысле этого слова.  

Ф: Роман очень необычный: мифологический антураж и нарочито реалистическая манера письма, каждую страницу напоминающая читателю, что все происходит "взаправду". Почему ты не сделал сюжет более "популярным" - где погони, где перестрелки?

ОШ: Ну есть все же некая погоня и почти мгновенная перестрелка, есть взрыв БТР, есть таинственная операция на кладбище. Но, по правде сказать – чем больше внешнего реализма, тем сильнее фантастичность происходящих событий.

Ф: Ты как-то говорил, что предпочитаешь "литературу действия". В твоем романе действия предостаточно, только ученый-археолог выступает в роли этакого резонера, многословно рассуждающего на абстрактные темы. Как ты считаешь, у нас сегодня существует настоящая "литература действия", не ощущаешь ли ты себя в определенной мере первопроходцем?

ОШ: Ученый является контрапунктом и философской антитезой всем героям. Он нарочито выводится за скобки. Он сделал свой выбор еще до начала романа и потому метафизичен.
Ученый - это герой анализа и самокопания. Действие когда-то травмировало его, и теперь он отодвигает действие на почтительное расстояние.
В какой-то мере я действительно первопроходец. Но если посмотреть на советскую литературу, особенно приключенческую, там эта тема была.
В наше же время русский литературный герой - это философ-бездельник.  
Отчасти таков профессор. Я не утверждаю что его позиция идеал. Я всего лишь раскладываю эти позиции как пасьянс.

Ф: Очень важный вопрос: почему так быстро свернулась увлекательная линия бабушки и гуманоида, которого она нашла на кладбище и усыновила? Можно было отправить ее погулять по двору с коляской, в магазин за товарами для малышей, пообщаться с молодыми мамами...

Нет, прогулки не входили в планы, тогда бы вся апокалипсическая линия была бы деформирована. И потом, очень важно было выстроить стремительно развивающийся сюжет, сделать его непредсказуемым, находящимся в конфликте с читательскими прозрениями, обманчивым лабиринтом.
Непредсказуемость мира, тем не менее, находится в гармонии с предсказательницей и пророчицей Тамарой Васильевной.
Сейчас пророчества Тамары Васильевны, как бы смешны они на первый взгляд ни казались, в сущности, серьезны и даже справедливы. Они грозят карой миру. А поход её в магазин мог бы разрушить эту ситуацию, свел бы откровение к репризе. Это неверно. Её юродство - это психическая атака. Нападение на язвы мира возможным для нее способом. К тому же в мои планы входило не просто действие, а действие мгновенное, моментальное, стремительное. Его иногда тормозит лишь профессор. Но эти задержки придают развитию событий особую напряженность.

Ф: Каким ты представляешь себе потенциального читателя "Ведьменыша"? В "Фаланстере" книга продается неплохо - а в целом ажиотаж возник, или пока рано об этом говорить?

ОШ: Какого-то одного образа потенциального читателя у меня нет, это разные люди, думаю, молодые. Мне бы этого очень хотелось. Сама история написана вразрез с существующей на сегодня традицией. Хотелось уйти от прежнего причесанного и наработанного стиля. Скажем в конце 80 - начале 90-х мне нравились Борхес и Киплинг. Но сегодня  я понимаю, что это не совсем мое. Главное - это непредсказуемый сюжет и эмоциональность воздействия.
Как продается книга еще не знаю. Думаю, будет понятно через месяц. Продаваться она начала две недели назад, и то не дружно во всех магазинах, а где-то раньше где-то позже.