Интервью с Рустамом Рахматуллиным
Автор:
Алена Бондарева
После вручения «Большой книги» пресса особенно заговорила об одном из лауреатов – Рустаме Рахматуллине (р. 1966), краеведе, эссеисте, авторе необычного сборника эссе «Две Москвы, или Метафизика столицы». Естественно, у Рахматуллина тут же нашлись как апологеты, так и противники. Мне тоже стало интересно... И вот Рустам согласился ответить на несколько вопросов.
– Что за наука – метафизическое краеведение?
– Это сочетание науки и литературы, по жанру – эссеистика, которая соединяет два исследовательских метода. Насколько намерения создателей Москвы были метафизичны и мистичны, настолько метафизику, мистику города изучает наука. Точнее, разные науки: история, история архитектуры, сакральная топография. Науки, способные реконструировать чьи-то метафизические намерения. Например, знаменитые Шествия на осляти через Красную площадь в Вербное воскресенье уподобляли Кремль и Китай-город сторонам Иерусалима. Но есть и метафизика ненамеренного, действие Промысла в городе. Здесь строгая наука останавливается, а литература – идет дальше. В итоге получается, что метафизика города – это сумма двух метафизик: намеренной и ненамеренной. И что изучать их нужно слитно, по возможности ясно видя границу между ними. Поэтому метафизическое краеведение неизбежно оказывается не только научным, но и литературным.
– Для каждого места в Москве, для любого творца столицы Вы находите ключевое слово: один – новый Рюрик, другой – Китоврас (легендарный кентавр. – Прим. ред.). Как приходит это слово?
– Если говорить о персонажах, а не о местах, то Вы имеете в виду архетип, или тайное имя. Оно открывается не для каждой судьбы и не для каждого монумента. Иначе книга была бы безразмерной или писалась томами. Хотя, казалось бы, чтобы расслышать тайное имя, нужны лишь некоторая культурная память и специфическая зоркость, «заточенность» зрения. В сущности, это работа культуролога или искусствоведа. Сравнительная иконография, например. Взять случай с монументом Пирогова. Помните, он держит череп и сидит на троне. Я долго не мог понять, кто это. Воцарившийся Гамлет? Дескать, будь он жив, он был бы королем? Ответ не удовлетворял. Когда оказалось, что из другой руки украден скальпель, поначалу стало совсем непонятно: скальпелю нечего делать с черепом, с костью. Но если есть сугубая бессмыслица, – не указание ли это на сугубый смысл? И вдруг все встало на свои места: существует огласовка «скарпель» – резец скульптора, а не ланцет врача. Скульптор на троне – Пигмалион, царь Кипра, изваявший Галатею именно из кости. Если говорить об архетипах судеб, то в 700-страничной книге мне удалось расшифровать их всего несколько раз. Архетип Китовраса, который Вы упомянули, чем дальше, тем больше представляется мне общим для «посвященных» архитекторов, стоящих рядом с царями. Размышление на эту тему переходит из одной главы в другую, от Аристотеля Фиораванти до Константина Тона, из XV в XIX век.
– Расскажите поподробнее о фабуле места.
– Изучая метафизику города, необходимо вводить категории. Местная фабула – одна из них. Это когда у места есть главная тема, в которую попадают, намеренно или нет, события большой истории, личной судьбы, архитектуры и иных искусств. Так, в главе «Водопоец» представлена весьма развернутая местная фабула, которая берет свое начало в посвящении церкви Николы Мокрого. Это святой Николай в аспектах спасения на воде и детского спасения одновременно. Церковь с таким названием отмечала место тысячелетней московской пристани. Рядом стоит Воспитательный дом Екатерины II. По смыслу храмового посвящения, дом оказывается метафорой пристани, образом Москвы на море. Тема корабельного причала превращается в тему детского спасения, а море становится житейским. Далее местная фабула раскрывается на картине Перова «Утопленница», где городовой совсем не чудотворец, девушка мертва, а действие происходит перед Воспитательным домом. Четвертый раз находим местную тему в романе Александра Грина «Золотая цепь», поскольку Воспитательный дом стал прообразом того дворца, в котором происходит действие. Герой романа – мальчик-сирота, моряк, угоняет корабль и достигает на нем дворца. Притом это «роман воспитания». Понятно, что местная фабула могла проявиться не четырежды, а только трижды или дважды. Она оказывается свернутой, как росток в зерне, в имени храма, в значении имени. Отсюда понятно, как много местных фабул в Москве остаются вовсе неразвернутыми – или просто незамеченными.
– Когда Вы пишете об иерусалимском прообразе дома Пашкова, то вспоминаете булгаковский текст, благодаря которому реконструируете связь. Но ведь Булгаков – вымысел, литература вымысла. Или для Вашего метода неважно, откуда берутся сведения?
– Наоборот, очень важно. Булгаков видит подобие Ершалаима и Москвы и облекает свое наблюдение в беллетристическую форму. Он почти чертежным образом переносит описательные признаки дворца Ирода на дом Пашкова. Это недопроявленная эссеистика, комментарий внутри литературы вымысла. Булгаков достраивает иерусалимскую топографию Москвы, какой она сложилась в XVI–XVII веках, в тех же Шествиях на осляти. Наблюдение Булгакова географически ложится в эту древнюю топографию, хотя, в отличие от средневековых москвичей, создатели Пашкова дома ничего подобного не имели в виду. Следовательно, Иерусалим продолжает проявляться в Москве и помимо человеческого разумения. Но если бы Булгаков не сформулировал это свое тождество, мы едва ли могли бы подумать о доме Пашкова как о дворце Ирода и о Ваганьковском холме как о Сионской горе. Вообще, беллетристика XIX и XX веков дает огромный материал для метафизики Москвы.
– Вы себя кем больше ощущаете – литератором или историком?
– Эссеистом, то есть человеком, который пишет творящий комментарий. Комментарий, который выходит в область творчества, но не уходит от науки. Как ученый, эссеист остается на почве фактов, а как писатель, способен подняться над почвой.
– Вы «творящим комментарием» и поэзию называете. Почему?
– Творящим комментарием я называю интеллектуальную, «умноватую» поэзию, то есть опять-таки недо-эссеистику. Когда поэзия решает эссеистические задачи, она делает это в ущерб себе. Например, некоторые историософские стихи Волошина хочется перевести в эссеистическую форму. Георгий Федотов излагает те же вещи яснее, потому что не рифмует и не ритмизует, а если ритмизует – то иначе, прозаически.
– А проза в Вашем понимании что такое?
– Если Вы спрашиваете о литературе вымысла, то проза – это умножение сущностей. Хорошая проза – умножение сущностей по необходимости, плохая – без необходимости. Например, Чехов создал литературное народонаселение России – множество мелких до ничтожности персонажей, и все они живые. Значит, была необходимость такого умножения сущностей. А современная литература подчас не может одухотворить какого-нибудь единственного Ивана Петровича. И не надо. Что касается литературы невымышленного, частью которой является эссеистика, – это такая проза, которая умножает не сущности, а смыслы сущностей. В том числе созданных вымыслом.
– Вы когда-то были куратором «Эссе-клуба», расскажите об этом периоде. Почему клуб прекратил существование?
– У журнала «Новая Юность» был правильный уклон в эссеистику. Однажды мне и другим редакторам – Василию Голованову, Татьяне Изотовой – захотелось собираться со своими авторами. Это было время литературных салонов и клубов, среди которых мы заняли нишу дискуссионного клуба. В течение пяти лет (с 1996 по 2000 год) два раза в месяц приглашались авторы, обсуждались темы, журналы, книги. Любимыми формами встреч были те, которыми открывался сезон: «Как я провел лето», «Вечер в поисках темы», – то есть свободные формы без главного выступающего. Так прошли четыре сезона. Потом мы потеряли место, попытались найти другое, но оказалось, что потеряно настроение. – Вы сторонник противопоставления двух столиц. В своей книге называете Москву городом Божественного замысла, а Питер – городом человеческого умышления, делом рук Петровых. Они и устроены, по-вашему, разно. А разве не Богом Петру было указано место для города? И нет ли у этих столиц метафизической связи? – Метафизическая связь теснейшая, отсюда и напряженность разговора. В книге говорится не о богоданности города, а о богоданности формы города, во-первых, и о богоданности столицы, столичной миссии – во-вторых. Строя свой дом, вы можете предложить архитектору собственный чертеж или картинку из журнала. Но если вы этого не сделаете, не поучаствуете в рождении формы, вы не перестанете любить будущий дом, не перестанете вкладывать в него и защищать его. И вы в него въедете. Так вот, одна из интуиций книги состоит в том, что для Москвы у Творца есть предзаданная форма, а для Петербурга – нет. Человек свободен везде, но в Москве он свободен относительно этой предзаданности, а в Петербурге – относительно чистого листа. Что касается богоданности столицы, мы знаем обетование Москвы святым митрополитом Петром, обетование Киева апостолом Андреем. Это пророческие тексты, прорицания. Обетование Петербурга мне неизвестно.
– По-вашему, человек должен быть сотворцом города, а не творцом. А Петр творец? И это плохо?
– Петру попущено быть богом города, богом с маленькой буквы, в отсутствие предзаданной формы. Он замещает Творца с Его разрешения. И это не может обсуждаться в терминах «плохо – хорошо». «Плохо» наступает, когда петербургский принцип приходит в Москву, и город начинает создаваться «из головы».
– Вы считаете, что Москва, Иерусалим и Рим параллельно существуют в бытии, имея некий общий прАобраз. Что это за прАобраз?
– Мне трудно напрямую, минуя Москву, сопоставить топографию Иерусалима и Рима. Думаю, что эти города – именно пара, о которой прекрасно знали и греческие, и русские историософы и духовные писатели. А Москва соотносится с обоими городами, потому что она действительно Рим и действительно Иерусалим. Москва опознает себя в обоих городах, а эти города могут опознать себя в ней. Не забудем и о Константинополе, который тоже есть Рим, непременное звено сопоставлений. Важно не то, какой из этих городов копирует другой. До эпохи классицизма Москва не копировала Рим сознательно, идея Москвы как Рима не имела топографической проекции. Однако степень их ландшафтного и символического сходства настолько поразительна, что приходится думать о двух проекциях единого Замысла, единой предзаданной формы.
– Вы говорили о том, что хотите написать метафизику провинции. Разве это возможно? Ладно еще метафизика отдельного города. Но провинций много: Вологодчина – это одно, сибирские города – совершенно другое.
– Я пока не знаю масштабов задачи. Написано несколько локальных текстов и смутно угадываются пути обобщения. Если бы знал, какова будет книга, ответил бы точнее.
– Вы как-то обмолвились, что существует рукопись книги «Облюбование Москвы»...
– Это очень большая глава, которая вынесена из первой книги. Она посвящена московскому любовному мифу. Это не только метафизика Москвы, но и социология. Любовь – это повод поразмышлять об устройстве Москвы, о ее полюсах, о разном метафизическом окрасе ее половин и долей.
– Как же любовный миф помогает этому размышлению?
– Изучается мифогенность территорий. Книга не про то, где любится – не любится, а про то, где любится видно и где невидно. Любится в каждом доме, но не в каждом рождается миф. В книге сделан вывод, что вмещающий ландшафт любви – это одновременно вмещающий ландшафт Нового времени. Территория, готовая к слому средневековой традиции. Средние века доверяют любовную тему царской чете, а в Новое время частный человек начинает жить приметно. Любовная тема отделяется от царской и рассыпается по карте. Но рассыпается определенным образом. В сущности, это снова размышление о двух городах, снова «две Москвы».
– Последний вопрос. Что для Вас московитость?
– Одновременно гражданство города и страны. Московит – слово западное и означает гражданина древней России. Для меня московит – это и житель провинции, понимающий, что его столица богоданная, и житель Москвы, понимающий, что его город принадлежит стране.
Опубликовано в журнале "Читаем вместе. Навигатор в мире книг" №3 2009.
Количество показов: 1077
